— Неужели все-таки мы все одинаково способны, например, к музыке? Выходит, каждый может стать Бетховеном?

— По-моему, нелепо искать причину того, что Бетховен стал Бетховеном в наличии какого-то особого анатомо-физиологического устройства. Потому что сколько ни стараются физиологи обнаружить вот эти самые анатомо-физиологические особенности, которые одного человека превращают в музыканта, а другого в математика, ничего не получается — установлена только небольшая разница в скорости протекания нервных реакций.

Вот абсолютный слух. Для музыканта он особого значения не имеет. Ни Чайковский, ни Вагнер, абсолютным слухом не обладали. У того же Вагнера, музыканта, несомненно, огромного, была довольно плохая, как он сам говорил, музыкальная память. Пассажей из собственных опер не мог вспомнить и воспроизвести. Зато абсолютный слух есть у каждого вьетнамца, где в языке звуковысотное различение играет огромную роль. Если у ребенка не развивают с самого начала умение по высоте звук различать, то он просто не понимает языка родного.

Для большого музыканта гораздо важнее нравственная что ли установка, нравственное отношение к миру и к людям. Это сказывается гораздо больше на результате — станет ли человек большим музыкантом или просто ремесленником от музыки.

Возьмите случай с Алешей Пановым. Да, тот самый московский малыш, который запросто, играючи, может подобрать любое однажды услышанное произведение — симфоническое, эстрадное, вокальное, сам свободно и легко сочиняет, импровизирует. Уникальное явление, граничащее с чудом. Его глубокие музыкальные способности основываются не на особенностях слухового аппарата, а на личностном значении музыки для Алеши. Отцу удалось, понимаете, превратить музыку в самый понятный язык общения с любимыми для него людьми, с ним, прежде всего, с отцом.